Этой осенью я и моя жопа путешествовали по европам.
Вопрос попутчика – в жизни ли, в путешествии – один из главных. Личный опыт в этой области непростительно скромен: передвигаюсь исключительно в обществе собственной задницы. Что до моей, то приключения к ней так и липнут. Первое материализовалось, когда благонравно вызвала такси и выдвинулась в направлении Парижа. Специально к нашему демаршу на Большой Пороховской был вырыт изрядный котлован, вдоль которого немножко поездили. Заявленное шофёром «Эх, прокачу!» обязало игнорировать выразительные развороты остальных участников движения. Упёрлись в тупик. Тупик был окончательный, потому что поребрик слева сузился до игольного ушка. Справа, однако, подмигивали трамвайные пути – ну и что, что засыпанные гравием на берегу котлована. В гравий мы внедрились. Недра гравия распахнулись навстречу и засосали до капота. Пришлось изготовиться к истерике.
Национальная политика миграции, которую сама, несмотря на декларированную толерантность, не очень одобряю, неожиданно доказала, что не всё так глупо. Из ларца, не из ларца – но вывернулись двое гастарбайтеров. С гортанными криками раскачали машину, уворачиваясь от гравия, летевшего из-под колёс, поставили тылом на асфальт. Шофёр оказался азартным – вновь ломанулся через лунный пейзаж, форсировал с донным скрежетом и победил. Гастарбайтеры закричали с интонацией Петрова-Ильфа «деньги давай!» - мы дали и поехали. Успели.
Купе оказалось китайским в смысле уплотнённости. Однако, перезнакомились за первым шоком - и ничего. Девушка Даша с фигурой невероятной стройности, с грудью Анны Семенович, которой, грудью, законно гордилась – хоть и сетовала на её же полноту. Девушка Яна, диспетчер поочерёдного заселения кукольного купе – «первый пошёл!» - ничего себе компания. Я немножко повыступала. В Орше пошли глядеть Белоруссию, зайчики менять, читать на вокзале «В 1919 году здесь был М. Калинин». Попутчицы отсеивались, утекали в собственную жизнь – в Берлин я приехала одна. Чуть раньше, в сортире, мылась под струйкой, истекавшей из невнятного шланга, радовалась прогрессу биотуалета.
Берлин был Лоркин, Лоркин и больше ничей. Но ещё до Лорки, давней и дивной моей подружки, мыкалась по вокзалу, вполне обезумев от бессонных на колёсах ночей – искала камеру, искала уровень, искала интернет. И лучше других понимала отношение несчастных поляков к фольклорному Сусанину.
Лорка показала мне Берлин, в существовании которого до того сомневалась. Безумный, эклектичный, умышленный Берлин – умышленней Питера даже с его необщим выраженьем. На Александерплац мы пили кофе под вопли экстремалов, низвергающихся с небоскрёба на субтильной резинке, разглядывали матрёшек, валенки, прочий, расписной по-русски рай. Задерживались у мужика, исполняющего классику на стеклянных бокалах («да я русский, из Барнаула!» - трогательное, «Барнаул», обстоятельство в эпицентре Евросоюза). И много чего увидела я в Лоркином личном Берлине. Мой поезд уходил в ночь на Париж, дальше на запад, я нашла свой уровень в этом греко-немецком лабиринте.
Однако. Говорю же: задница – задница и есть. Если и можно было выбрать время для визита в Старый Свет, то это время высокого сезона с его небюджетными, лестными для меня ценами – и время революций, от которых сбежала из альма матер. Революция, наши будни, настигла на 8 уровне, где соотечественники, сбившись в стайку, поведали, что поезд дальше не идёт.
Дальше Манхайма. В эту ночь я уложилась спать младенчески рано в царском московском купе – в том вагоне, куда могла, оказывается, перебраться раньше: в серый изысканный плюш, откидные кресла и личный зеркальный шкафчик, где отражалось дикое оживлённое лицо. В три часа ночи нас выдворили из вагона и развернули в сторону автобусов, поданных обязательными немцами, нацеленных в сторону бастующей Франции. Мы ехали 7 часов. Конвой двигался медленно и упёрто, останавливаясь в придорожных кафе, где я, вне себя от приключения, глотала круассаны и оживала, слыша членораздельный галльский говор.
Париж был прекрасен! На заднем сидении такси - действие, бесстыжее в экономическом смысле – смотрела и запоминала парижскую осень, все эти, грубой вязки, шарфы, чёрные лапсердачки деловых парижанок, детали витрин, вывесок, клёнов, каштанов и тяжёлую воду Сены, младшей сестры моей угрюмой Невы. В отеле Жак меня приняли как свою. Отель Жак на крошечной улице, с литературной вывеской на фасаде, был чист, современен, компактен и располагал соблазнительной в смысле мягкости и габаритов койкой, где я и умастила свою задницу. Довольную количеством авантюр. Но ещё до того мы сидели на площади Италии, прихлёбывая кофий, глазели на материализованное счастье. Опасные, соблазнительные для экстрима морды зырили на мой розовый, чисто парижский шарфик, и я, из последних сил, колебапась: «ввязаться? не ввязаться?».
Сегодня демонстрации, как и положено в эпоху революций – сегодня уворачиваться от булыжников и менять продуманные планы. Сегодня лишь и остаётся укрыться в алькове Нотр-Дам, не подверженном времени с его сиюминутной претензией пенсий, топлив, окладов. На ресепшене дали подносик с чайничком кофе, а завтрак купила сама – йогурт, сыр, багет, нереальные французские сливы: и четыре игрушечных кривых бутылки, по одной на каждый день, вина, понравившегося французскому королю. Сегодня дождь – а впрочем, не знаю – и в окно, выходящее на улицу Стефан Пишон, тычется дерево с листьями клёна, с шариками каштана: парижский мичуринский монстр. Моя задница умиротворена. Так что и выходить неохота. Тем более, снаружи музыка и вопли, а у меня тут комп, мотня из проводов, остывший кофе и, контрабандная в номере, сигарета. Про которую гостеприимные хозяева сказали, что можно – но не в затяжку и в окно.
Революция ж. Классовая борьба – любимый, как сказал Данинос, вид французского спорта.
И отечественного. А потому мы не слишком огорошены в своей разношенной стихии.

• 1 запись из 16
• Дальше ›