Карлики в Лилипутии: европейский дневник в блоге путешественника Алексей Смирнов

Карлики в Лилипутии: европейский дневник

Алексей Смирнов аватар

19 Вискарня,  Йорк, Гул и Северное море

Туфелька прикупила себе какую-то дрянь, помаду, и засела за перевод состава. «Пчелиный воск» у нее превратился в «мыло», она осталась довольна.
…По дороге в Йорк мы навестили вискарню – как нас уверили, самую маленькую в Шотландии. Мы угодили в интимное логово самогоноварения. Я думал, что теперь-то посыплются настоящие остроты, но ошибся. Все вдруг сделались исключительно серьезными. Нас встретил пожилой вискарь, одетый, естественно, в парадную юбку, а еще в галстук и пиджак. Не знаю, как остальные, а я постоянно думал о том, что он без трусов под килтом; меня это нисколько не возбуждало, конечно, мне просто и без того не хотелось виски, а при виде вискаря с его ячменными чанами стало хотеться еще меньше.
В вискарне было отчаянно жарко. И вот еще что: у нашей Погонщицы случился приступ профессиональной болезни: она потеряла голос, так что в итоге ее перестало быть слышно. Тогда выступил Фотограф и взялся переводить рассказ вискаря. Фотограф шпарил без запинки, оперируя сложноподчиненными оборотами. Мы с дочурой переглянулись: нам стало совестно. Мы-то потешались над этим человеком, глумились, а он чешет не хуже Погонщицы и всяко лучше нас. Правда, вскоре открылась истина. Фотограф ничего не переводил, он просто громко повторял перевод Погонщицы, которая стояла рядом и шептала ему.
Дегустировать виски мы отказались, и покупать не стали тоже – единственные в своем роде, хотя нет, Евробабушка тоже пренебрегла этим шопингом, зато бухгалтерия не дремала; сомневаюсь, что они прочувствуют разницу между купленным и водочкой «Журавли», когда затеют с диффчёнками праздновать новую премию, которую выпишут сами себе.
После виски автобус поехал так, словно прилично врезал; дорога не отставала и квасила на свой мутный, таинственный манер. Маршрут прочертился по горкам, не уступавшим американским, то бишь русским. Неприятное ощущение систематической невесомости; мне очень хотелось, чтобы это поскорее прекратилось. Я вцепился в подлокотник и мрачно смотрел кино: нам показывали фильм про королеву Викторию и ее принца Альберта, образцовую пару. С тех пор эти двое засели у меня в голове и не выходят. Не знаю, что с ними делать, так как никакие практические выводы из этого брака для меня невозможны.
…Город Йорк показался мне самым веселым из всех увиденных. Там, на стоянке возле туалета, я впервые увидел местных алкоголиков, британскую версию моих дворовых пенатов. Невменяемый человек с бутылкой в руке попытался завязать знакомство с Уточкой, что ли, или с кем-то еще – а, с Лошадкой; про эту я ничего не писал и теперь уж не стану, Бог с ней. Приехала милиция; она вела себя не слишком приветливо, но человека того не тронула – насколько я понял, справилась о здоровье, села обратно в машину и укатила.
В Йорке меня покрасил сиреневой краской уличный клоун, изображавший статую велосипедиста; из всей компании я один отважился на эту авантюру. Краска не оставляла следа; велосипедист безошибочно угадал страну моего обитания и уважительно заворчал; мы обменялись рукопожатием. Чуть дальше еще один изображал медную бабочку, но к этому я подойти побоялся, потому что не понимал, что он со мной сделает.
А потом мы поехали в Гул, который разделил участь Кале в том смысле, что мы его не увидели, ограничившись портом. Фотограф был тут как тут. Он сфотографировал трубу какого-то завода и напомнил, что именно из Гула отправился в свое плаванье Робинзон Крузо. Этот факт не прибавил мне хорошего настроения.
Уезжать-то не очень хотелось. Я сильно сомневался, что когда-нибудь вернусь; к тому и причин нет, я всяко поехал посмотреть, а не жить, потому что кому я там нужен, и все-таки немного опечалился.
Роттердамский паром, рассчитанный на ночное плавание по морю, понравился нам меньше, чем его собрат из Ла Манша. «На верхней палубе играет оркестр», да, и пары танцуют фокстрот, но я путешествовал в родительском издании, исключавшем участие. Иначе, возможно, мне там в итоге понравилось бы еще меньше по причине последствий.
На верхней палубе, помимо оркестра, сидел, привалившись к стене, урод европейской разновидности. Он в полном одиночестве изрыгал в пространство что-то свое, и довольно громко. Дочура заметила, что в отношении уродства она усматривает в этом абсолютное братство народов.
- Нет, - сказал я, немного понаблюдав  за европейцем. – Ты ошибаешься. Мы имеем дело с зарубежной спецификой. Не в наших обычаях столь вольно и независимо разваливаться на полу в приличном месте – в приличное просто не пустят, да  наш урод и не пойдет – и проявлять вербальную самодостаточность. Сидеть и рычать.
Я попал в точку, сразу же и стряслось. Секундой позже тот зарычал буквально, экзистенциально, в кафкианском одиночестве против нашего роевого хора. Морской  сиреной  в тумане.