Карлики в Лилипутии: европейский дневник в блоге путешественника Алексей Смирнов

Карлики в Лилипутии: европейский дневник

Алексей Смирнов аватар

21 Снова Берлин

Круг замкнулся.
Атмосфера неуловимо менялась; мы шкурой чуяли, что чем дальше на восток, тем хуже.
Автобус показывал нам кино; Погонщица молчала, рассказывать больше было не о чем. В придорожной забегаловке у Фотографа сменился лингвистический регистр. Он легко и свободно переключился с английского языка на немецкий. Указал на свиную поджарку и сделал заказ:
- Швайн.
…Агабек был врагом Ходже Насреддину, и все-таки при расставании взгрустнулось!
С авиагруппой мы распрощались еще в Йорке, простились с Какаду, Туфелькой, Джейсоном. Теперь мы ехали в облегченном варианте демо-версии. Все у нас шло без сучка и задоринки, так не бывает, и что-то должно было произойти. Оно и произошло, косвенно подтвердив мои ощущения насчет восточного направления.
Я уже писал, что с нами не поехала одна пара. Эти двое преследовали автобус не хуже Летучего Голландца, значась повсюду и путая карты в отелях. И вот они дотянулись лично до меня. В десять часов вечера нас с дочурой высадили возле берлинского отеля и попрощались с нами, намереваясь ехать в другой; мы оставались еще на день, обособленно, тогда как основная компания катила дальше. Автобус уехал; тут-то фашист за стойкой и обрадовал нас известием, что наша бронь аннулирована.
Нас спутали с призраками.
Не знаю, кто это сделал – компания «Гулливер» или Москва; все в итоге склонилось в пользу последней.
Я не стал пререкаться с медленно свирепевшим немцем, а позвонил Погонщице и развернул автобус. Все вернулись; мы стали виновниками паузы, тогда как обществу хотелось поесть и поспать, однако то, что с нами произошло, наверняка преследовало каждого в кошмарах, и нам посочувствовали довольно дружно, и нас простили. Мне было очень приятно в качестве бонуса увидеть родные лица Барби, Уточки, Кроссвордистки и Фотографа. Я готов был и дальше любоваться тем, как они натягиваются головами на продукты питания в ходе завтрака-континенталь. В конце концов нас поселили вместе со всеми, в первоначальную гостиницу; правда, и там мы были записаны всего на одну ночь, а нужно было на две. В лифте я ехал в обществе Уточки и Барби. Уточка не успела втиснуться, и дверь начала наезжать. Барби гибельно завопила предсмертным китом; так голосят в глубинке, заметив хряка, забравшегося под сарафан. Я придержал дверь и вышел раньше.
- Нам больше не надо нажимать? Или снова кричать?
- Не кричите на него, - сказал я.
С утра Погонщица, ни в чем не повинная, клялась, что все улажено; мы отпустили автобус и пошли гулять – конечно же, на родную Александрплатц, где я распоясался до того, что объяснил провинциальному немцу, как пройти на Унтерденлинден; мое живописное описание ее перехода в Карл-Либкнехтштрассе было достойно киносъемки в 3D. Крестьянин был крайне признателен – правда, пошел куда-то не туда, но это уже не мое дело. Немного позже я впервые за все путешествие увидел на улице военных – моряков. Правда, при близком рассмотрении оказалось, что они наши, с Балтийского флота. В местном книжном магазине я наконец-то купил то, за чем охотился с самого начала: три альбома карикатур Гэри Ларсона. Больше я ничего не хотел от Европы. Мы долго веселились, их изучая, пока дочура не спросила:
- Он наркоман?...
Вернувшись, мы обнаружили, что «Гулливер» ничего не уладил. Номер был заперт, а ключ заблокирован.
Тут-то я и распробовал ихнее гестапо. 
Фрау на ресепшене имела внешность надзирательницы из Равенсбрюка. Я начал качать права, и мой немецкий достиг совершенства. Выражение лица фрау оставалось любезным и даже улыбчивым, однако глаза выдавали переход в новый режим, где Орднунг предписывал немножечко меня стреляйт и вешайт. Фрау кивала, показывая, что слышала все это много раз. Мне пришлось заплатить. Вечером фрау вернула мне деньги, потому что подтверждение нашей невиновности все-таки прибыло факсом, но мы успели понять на будущее, что здесь почем. В демократическом отеле вновь начался всякий разный кипятильничек, провезенный контрабандой; зато я вволю покурил на знакомом балконе; о Каффе-Машине я больше не заикался, наученный опытом.
Европа начинала таять; вернее, таяли мы, становясь полупризраками.
Мы готовились воссоединиться с привычной данностью, лишенной королевских павлинов, что и произошло на следующий день. Наверное, мне нужно сформулировать выводы, но тогда придется сменить тональность, а смешивать стили не всегда хорошо.
Я оставил себе на память английский переходник. Три штыря – это правильно, черт побери, и я не могу объяснить, почему.

июнь-июль 2010